paulus01 (paulus01) wrote,
paulus01
paulus01

Р. М. Рильке. Письма к молодому поэту. Письмо седьмое

Рим, 14 мая 1904 года
Дорогой мой г-н Каппус,
протекло уже немало времени с тех пор, как я получил Ваше последнее письмо. Не пеняйте мне за это; вначале была работа, затем начались помехи и наконец недомогание, что неизменно препятствовало мне дать Вам такой ответ, на какой (как мне бы этого хотелось) Вам следовало рассчитывать посреди беззаботных и благодатных дней. Теперь я вновь чувствую себя сколько-то лучше (начало весны с её коварными и прихотливыми перепадами с трудом переносится даже здесь), так что в состоянии Вас приветствовать, любезный г-н Каппус, и кое-что сказать Вам в ответ на Ваше письмо – насколько это в моих силах.
Как видите, я выписал Ваш сонет, поскольку мне показалось, что он красив и прост и вылился в такую форму, которая отвечает молчаливому достоинству. Это лучшие Ваши стихи, которые мне довелось прочитать. А список этот я посылаю Вам, так как мне известно, как важно бывает увидеть собственную работу в чужой записи: это связано с множеством новых впечатлений. Прочтите стихи так, словно они чужие, и Вы в самом своём существе ощутите, до какой степени они Ваши.
Вновь и вновь читая этот сонет и Ваше письмо, я всякий раз радовался; благодарю Вас за то и другое. Вам с Вашим одиночеством не следует приходить в смущение от того, что в Вас зреет нечто, что желало бы из Вас выйти. Это-то желание и поможет Вам, если только Вы спокойно и разумно воспользуетесь им как орудием, распространить Ваше одиночество вширь и вдаль. Прибегая к условностям и обычаям, люди привыкли двигаться по пути наименьшего сопротивления, да что там – просто без сопротивления; ясно, однако, что мы, напротив, должны держаться трудного и тяжелого; тому же следует всё живое, ведь всё в природе растёт и сопротивляется по-своему, являясь чем-то особым в своём роде и любой ценой, преодолевая любое сопротивление, стараясь таким остаться. Нам известно не так много, однако то, что мы должны держаться трудного – это данность, с которой мы никогда не расстанемся. Хорошо быть одиноким, потому что одиночество трудно; то, что та или иная вещь трудна, служит дополнительным доводом в пользу того, чтобы ею заниматься.
Также и любить хорошо, поскольку любовь трудна. Любовь человека к человеку: это, быть может, самое тяжелое из всего, что нам поручено, самое предельное, последнее испытание и окончательная проверка, труд, подготовкой к которому являются все прочие виды деятельности. Поэтому молодые люди, эти новички во всех отношениях, еще не могут любить. Они должны учиться любить – всем своим существом, всеми силами, концентрируясь на своём одиноком, робком, бьющемся вверх сердце. Однако время ученичества – это всегда продолжительное, но фиксированное время, так что на всём протяжении начала жизни и ещё долго по её ходу любовь есть не что иное, как: одиночество, обостренное и углубленное отшельничество – для того, кто любит. На первых порах в любви нет ничего общего с тем, что можно было бы назвать растворением, самоотдачей и соединением с другим (ибо что это было бы за соединение – непросветленного и неготового, пока ещё неупорядоченного?), но это – возвышенный повод для того, чтобы созреть, стать кем-то самим по себе, сделаться миром, стать миром для себя ради другого; это великий и нескромный адресованный тебе призыв, нечто такое, что делает тебя избранным и зовёт вдаль. Лишь в этом смысле могут молодые люди пользоваться дарованной им любовью – как призывом к работе над собой («день и ночь прислушиваться – и ковать и ковать»!!). Растворение и самоотдача, да и все вообще виды общения – не для них (кому предстоит еще долго-долго накапливать и собирать), это есть нечто конечное, быть может, нечто такое, для чего в настоящее время едва хватает человеческой жизни.
И в этом-то так часто и так тяжко ошибаются молодые люди: что они (а в самом их существе заложено отсутствие терпения) бросаются навстречу друг другу, стоит лишь любви на них нахлынуть, что они расточают себя – такие, как они есть, во всей своей неприбранности, беспорядке, сумбуре…: и что же может воспоследовать? Что способна сделать жизнь из этой расползающейся груды, которую они именуют своей общностью и которую они рады были бы назвать своим счастьем, удайся им оно, а также своим будущим? Всякий утрачивает здесь себя ради другого – и лишается другого и еще многих других, кто ещё может появиться. И утрачивает дали и возможности, выменивает сближение и избегание нетрудных, полных предчувствий вещей – на бесплодную безвыходность, из которой ничего не может получиться; ничего, кроме скудного остатка отвращения, разочарования и нищеты – и ещё спасения в одной из множества условностей, в большом количестве устроенных в качестве общедоступных укрытий на этом опаснейшем пути. Ни одна область человеческих действий и переживаний не снабжена условностями так, как эта: здесь имеются всевозможных конструкций спасательные пояса, лодки и плавательные пузыри; общественному мнению удалось создать всякого рода убежища, поскольку оно было склонно воспринимать любовную жизнь как удовольствие, однако должно было представить его легковесно, – дешёвым, безопасным и надежным, каковыми являются публичные увеселения.
Правда, многие молодые люди, которые любят фальшиво, т. е. просто отдаваясь и не храня одиночества (впрочем, средний человек всегда идет на это), ощущают гнет своего ложного положения и также хотели бы сделать ту ситуацию, в которой оказались, пригодной для жизни и плодотворной – на свой, индивидуальный лад, ибо собственное естество говорит им, что вопросы любви могут быть решены на общественном уровне и на основе той или иной договоренности ещё в меньшей степени, чем любой иной важный вопрос; что это вопросы, насущные вопросы, идущие от человека к человеку, которые нуждаются каждый раз в новом, особом, лишь личностном ответе; но как, скажите, могут те, кто уже бросился навстречу друг другу и более не имеют меж собой границы, неразличимы друг от друга, кто таким образом более не обладает чем-то своим, как могут они отыскать выход из самих себя, из глубин своего уже погребенного одиночества?
Они действуют исходя из всеобщей беспомощности – и попадают, если хотят из самых лучших намерений избежать той условности (например, брака), которая попадается им на глаза, попадают в щупальца менее броского, но столь же убийственного условного решения; ибо теперь всё вокруг них, куда ни упадет взор – условность. Ведь там, где действие было предпринято исходя из рано реализовавшейся, мутной общности, всякое действие – условно: всякое положение, к которому ведет такая неразбериха, обладает своей условностью, каким бы немыслимым оно ни было (т. е. аморальным в общепринятом смысле); в самом деле, даже и расставание было бы здесь условным шагом, обезличенным случайным решением, лишенным силы и результата!! (опасения? Furcht? Frucht?).
Тот, кто подойдет к этому вопросу всерьез, увидит, что как для смерти, которая тяжела, так и для трудной любви всё ещё нет никакого просветления, никакого ответа, что здесь не найдено ни намека на решение и путь к цели; и для обеих этих задач, которые мы подспудно носим в себе и передаём дальше, их не решив, невозможно отыскать никакого основанного на договоренности правила. Но по мере того, как мы – каждый сам по себе – начинаем опробовать жизнь, эти великие предметы начинают приходить с нами в столкновение уже на меньшем удалении. Требования, предъявляемые к нашему развитию тяжким трудом любви, превосходят человеческие возможности, и мы, как начинающие, оказываемся перед их лицом несостоятельными. Но стоит нам только проявить выдержку и взвалить на себя эту любовь как груз и ученичество – взамен того, чтобы искать забвения в лёгкой и легкомысленной игре, за которой люди прячутся от строжайшей серьёзности своего бытия, – как, быть может, даст о себе знать небольшой прогресс и облегчение для тех, кто двинется следом много позднее нас; а это уже немало.
Только теперь подходим мы к тому, чтобы без предрассудков и по-деловому рассмотреть отношение единичного человека – к другому единичному, и наша попытка прожить такое взаимоотношение не имеет прецедентов. И всё же с течением времени обозначается уже много такого, что способно оказать помощь в наших первых – таких робких и нерешительных – шагах.
Девушка и женщина, в их новом, собственном развитии, лишь какое-то время будут слепо копировать мужскую бесцеремонность и мужские манеры, будут приобретать мужские профессии. В меру сомнительности таких перемен выяснится, что женщины проследовали через многообразие и смену этих (зачастую смехотворных) переоблачений, чтобы очистить собственную самость от искажающих влияний другого пола. И правда, женщины, в ком жизнь пребывает и обитает непосредственнее, плодотворнее и с большим доверием, вообще говоря, должны сделаться более зрелыми, более человечными людьми, нежели мужчина – легковесный, привыкший скользить по поверхности жизни, в глубину которой его не увлекает никакой телесный плод. В самом деле, заносчивый и торопливый мужчина недооценивает то, что, как он полагает, любит. Эта, выношенная в мучениях и унижениях общечеловечность (Menschentum) женщины, выявится тогда, когда по мере преобразований внешнего положения женщины изгладятся условности исключительно-женственного; мужчины же, которые такого оборота пока ещё не предвидят, будут им обескуражены и потрясены. Настанет день (и несомненные яркие признаки говорят об этом уже теперь, по крайней мере в северных странах), когда появятся девушка и женщина, чьи имена более не будут означать противоположности мужскому началу, но будут чем-то самобытным, чем-то таким, к чему нет нужды примысливать дополнения и границы, разве что только со стороны жизни и бытия: женственный человек.
Такое развитие превратит, кардинальным образом переменит (прежде всего вопреки желанию отставших от жизни мужчин) переживание любви, полное заблуждений и недоразумений в настоящее время, и преобразует его в отношение человека с человеком, а уже не мужчины и женщины. И эта более человеческая любовь (которая – в соединении и разъединении – будет протекать бесконечно предупредительней и смирней, благостней и просветлённей), будет напоминать ту, что мы в борьбе и с напряжением подготавливаем, любовь, которая заключается в том, что два одиночества друг друга защищают, друг друга ограничивают и приветствуют.
Вот еще что: не думайте, что та великая любовь, что некогда, в бытность вашу мальчиком, на Вас снизошла, была утрачена; разве Вы можете утверждать, что в Вас тогда не созрели великие и благие пожелания, а также задатки, которыми Вы живете ещё и теперь? Полагаю, эта любовь продолжает оставаться столь мощной и властной в Вашем воспоминании потому, что она была Вашим первым глубоким уединением и первым внутренним трудом, предпринятым Вами над своей жизнью. Желаю Вам всего наилучшего, любезный г-н Каппус!
Ваш
Райнер Мария Рильке


Сонет

Тёмная печаль мне жизнь пронзает
Без упрёков и без горьких слов.
Сон о чистом снеге лепестков
Дней моих безмолвье освящает.

Часто мне дорогу заступает
Мысль о сути. Мал и не готов
Вдаль стремлюсь вдоль моря берегов,
Глубь которого и манит и пугает.

И когда меня одолевают муки,
Словно в летний сумрак погружая
При мерцанье редких летних звёзд, –

Я к любви протягиваю руки:
Как молиться звукам я желаю,
Что сыскать не мог горячий рот…
(Франц Ксавер Каппус)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments