paulus01 (paulus01) wrote,
paulus01
paulus01

Р. М. Рильке. Письма к молодому поэту. Письмо шестое

Рим, 23 декабря 1903 года
Дорогой мой г-н Каппус,
Вы не должны остаться без моего привета, поскольку наступает Рождество, а посреди праздников одиночество переносится Вами трудней, нежели в иное время. Но если Вы всё же замечаете, что одиночество это велико, пусть это радует Вас; ибо разве это одиночество (задайтесь этим вопросом), когда в нем нет величия? Ведь на свете существует лишь одно одиночество, и оно велико и переносится лишь с большим трудом, и почти во всякую минуту Вы охотно обменяли бы свое одиночество на какую угодно приобщённость, пускай она будет самой пошлой и дешевой, на видимость ничтожного согласия с первым встречным, пусть даже самым недостойным… Но, возможно, это как раз и есть те самые минуты, когда одиночество растёт, ибо его рост столь же болезнен, как рост мальчика, и столь же печален, как начало весны. Однако это не должно сбивать Вас с толку. Необходимо лишь это: одиночество, великое внутреннее одиночество. Самоуглубление и часами ни с кем не встречаться – нужно уметь этого достигать. Быть одиноким, как бывал ты одиноким в детстве, когда вокруг расхаживали взрослые, погружённые в дела, представлявшиеся важными и значительными, потому что взрослые выглядели такими озабоченными, а ты ничего не понимал в из занятиях.
И если тебе вдруг однажды открывалось, что занятия их убоги, а профессии – заскорузлы и более не связаны с жизнью, так почему же не продолжать и дальше взирать на это, как на нечто чуждое, как ты делал это ребенком – из глубин собственного мира, из дали собственного одиночества, которое само есть и труд, и достоинство, и призвание? Откуда это желание обменять мудрое непонимание ребенка – на враждебность и презрение, ведь непонимание – это одинокость, между тем как враждебность и презрение – это участие как раз в том, от чего ты желал бы обособиться с помощью эти средств.

Задумайтесь, сударь мой, о том мире, который Вы носите в себе, и дайте этой своей думе какое угодно имя; пусть то будет воспоминание о вашем детстве или же страстное томление по будущему, только будьте внимательны к тому, что в Вас зарождается, и ставьте это превыше всего, что Вы наблюдаете вокруг. Ваши внутренние свершения стоят всей Вашей любви, над ними Вам и следует каким-то образом трудиться, а не тратить слишком много времени и слишком много душевных сил на то, чтобы прояснять свою позицию по отношению к прочим людям. И кто Вам тогда скажет, что она у Вас вообще имеется?
Мне известно, что Ваша служба Вам в тягость, что она постоянно будит в Вас протест, я предвидел Вашу жалобу и знал, что она не замедлит поступить. И вот, когда она высказана, я не в состоянии Вас успокоить, а могу лишь посоветовать смириться, ведь и все человеческие занятия таковы – полны претензий и вражды по отношению к отдельному работнику, и в то же время до краёв напитаны ненавистью тех, кто безмолвно и угрюмо оказывается лицом к лицу с обыденными обязанностями.
Сословие, в котором Вы принуждены существовать теперь, не более поражено условностями, предубеждениями и заблуждениями, нежели все прочие, и если можно сыскать такие, что щеголяют большей свободой, то нет ни одного, которому были бы присущи широта и простор, и причастность к великим предметам, из которых и состоит действительная жизнь. Лишь отдельный человек, человек одинокий, оказывается помещен – как предмет – среди глубинных законов, и когда он выходит навстречу занимающемуся утру или вглядывается в полный событий вечер, когда он ощущает, что здесь происходит, всю сословность с него как рукой снимает, как с мертвеца, при том, что он как никто жив. И что Вам, дорогой г-н Каппус, приходится теперь испытывать в качестве офицера, примерно то же самое Вы ощущали бы во всякой из существующих профессий, и даже попробуй Вы, вне всякого состояния, вступить с обществом в непринужденные и независимые отношения, Вы не преминули бы испытать то же самое чувство стеснения. И везде это так; однако это не причина для страха или печали; если меж людьми и Вами нет никакой общности, попытайтесь быть близки к тем вещам, которые Вас не покинут: ведь есть же еще ночи, есть ветра, которые шумят в деревьях и обвевают земли; и у окружающих Вас предметов, у животных всё полно действия, в котором Вы можете участвовать; и дети всё ещё таковы, какими были в детстве Вы сами, такие несчастные и счастливые, – и если Вы припомните свое детство, то снова окажетесь среди них, среди одиноких детей, а взрослые – это ничто, и всё их достоинство ничего не стоит.
Если же вам грустно и мучительно думать о детстве и о связанной с ним простоте и спокойствии, поскольку Вы более не в состоянии верить в Бога, который дает о себе знать в нём повсюду, спросите себя, любезный мой г-н Каппус, действительно ли Вы утратили Бога. А не обстоит ли дело так, что у Вас его пока что и было? Ведь когда это могло иметь место? Уж не думаете ли Вы, что ребенок в состоянии вместить Бога, между тем как взрослые с трудом сносят его бремя, стариков же он просто раздавливает? Или Вы полагаете, что если он у Вас действительно есть, его можно потерять, словно камешек, или не думаете также, что тот, у кого он был, может быть лишь покинут им самим? Когда же Вы признаете, что его не было и в Вашем детстве, как и ранее, когда начнёте догадываться, что Христос был обманут своей тоской, а Магомета подвела его гордыня, когда Вы ощутите в страхе, что его нет и теперь, когда мы о нем говорим, что будет Вам давать право томиться по нему, которого никогда не было, словно по ушедшему в прошлое, и отыскивать его, словно Вы его потеряли?
Отчего Вам не думать, что он – грядущий, предстоящий от вечности, будущий, финальный плод древа, листьями которого мы являемся? Что удерживает Вас от того, чтобы относить его рождение на будущие времена и проживать свою жизнь как мучительный и прекрасный день в истории великой беременности? Разве Вы не видите: всё свершающееся всякий раз оказывается началом, так разве это не может быть его началом, поскольку начало столь прекрасно само по себе? Если он – совершеннейший, то не должно ли менее совершенное ему предшествовать, дабы он мог избирать из обилия и избытка? Не должен ли он быть последним, дабы охватывать все в себе, и разве это разумно, чтобы тот, по кому мы томимся, уже существовал? Подобно тому, как собирают мед пчелы, так и мы отбираем самое сладкое из всего – и строим его. Более того, мы начинаем с ничтожного, с невзрачного (если только оно свершается по любви), с труда и с отдохновения вслед за ним, с молчания или с малой одинокой радости, со всего, что мы делаем в одиночку, без участников и сторонников – этим мы кладем начало Ему, которого мы столь же мало можем изведать в переживании, как мало способны переживать нас наши предки. И тем не менее они, эти давно ушедшие люди, пребывают в нас нашими задатками, как бремя на нашей судьбе, как кровь, которая в нас бурлит, и как жест, восходящий из глубин времени. Есть ли что-то, что способно отобрать у Вас надежду когда-нибудь оказаться в Нём, в Отдалённейшем, в Наикрайнейшем?
Справляйте же Рождество, любезнейший г-н Каппус, с тем благочестивым чувством, что, возможно, Он нуждается как раз в этом Вашем жизненном страхе, чтобы начаться; быть может, как раз эти дни Вашего перехода и являются тем временем, когда всё в Вас трудится над Ним, как Вы уже когда-то, затаив дыхание, трудились над Ним в бытность ребенком. Наберитесь терпения, распрощайтесь с досадой и подумайте о том, что самое малое, что мы способны сделать, это не препятствовать Его становлению, подобно тому, как не препятствует Земля весне, когда та соберётся наступить.
Радости Вам и спокойствия.

Ваш
Райнер Мария Рильке
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments